greenbat: (Default)
Продолжение. Часть первая. Часть вторая. Часть третья. Часть четвертая. Часть пятая. Часть шестая. Часть седьмая. Часть восьмая Часть девятая.

Шура

В десятимесячном возрасте Шуру вынесла из морового дома Крыловых и увезла в деревню Костерята случайная женщина. Когда Коля, Маня, Нина и Лёля собрались все вместе в Казани, они отыскали брата. Возвращение в семью осложнилось тем, что оставившие ребенка у себя крестьяне, Семен Иванович и Афанасия Петровна Костерины, не хотели отдавать его родным. У них было две дочери, так что Шуру они растили как собственного сына. Но в конце концов, невзирая на слезы Афанасии Петровны, Шуру забрали. Поселился он у Мани, которая к тому времени уже вышла замуж.

Мальчишка скучал по деревне. Кроме того, они с Алуфом взаимно друг друга раздражали. Сановитый профессор выходил из себя при виде неожиданно возникшего неотесанного юного родственника, который слонялся по квартире, ковыряя в носу, и бурчал: "Назём пора возить. Чаво тут делать. А там лошадь у меня". К тому же, возможно, сыграла роль ревность - Маня относилась к Шуре как к сыну, да он и подходил ей по возрасту больше в сыновья, чем в братья. Словом, Алуф не выносил крестьянского шурина, и большевистское прошлое не помогло наладить отношения. Народ в таком тесном соседстве совершенно не вызывал у бывшего революционера прежних чувств. В конце концов Шура в этом противостоянии города и деревни применил исконно народную тактику. Он навалил кучу в роскошное профессорское кресло малинового плюша.
Маня имела тяжелый разговор с мужем, а мятежный костеренок незамедлительно отправился на жительство к сконфуженному Коле и сестрам.
Конфликт этот имел действительно серьезные последствия - Маня и Нина разорвали отношения и не общались десять лет.

В школе он тоже действовал прямо и не рефлексируя. Если дразнили мальчики, он тут же употреблял по назначению крепкие крестьянские кулаки. Если девочки - опять-таки в ход шли кулаки. Нину постоянно вызывали педагоги. Дома... Относительно дома в Нининых записках есть такая фраза: "Но по хозяйству брат старался мне помочь. Когда я что-то готовила, он сидел и караулил, все подлизывал; очень любил белый хлеб, но такой хлеб у нас бывал в ту пору на столе редко".
После того как Коля покончил с собой, Шура так и остался с Ниной и прожил вместе с ней двенадцать лет. Отучился в медицинском институте, после которого его послали служить на Дальний Восток. Дальше - война. Вернулся он только в 1946-м и жил уже у Мани.

Как ни странно, из него получился прекрасный врач-травматолог. Был он добрейшим человеком, больные его обожали. В медицину был погружен настолько, что прославился своей рассеянностью. Вся больница знала историю, которую в полном восторге растрезвонила одна из медсестер. Однажды в бане, задумавшись, перепутал двери и вместо мужского отделения зашел в женское. Очнулся только тогда, когда голая медсестра, прикрываясь веником, окликнула его: "Сан Саныч, это вы?!!" Доктор в страшном смущении нахлобучил шапку на глаза и выскочил как ошпаренный.

Стал заслуженным врачом республики, известным далеко за пределами Татарии. Алуф бы им гордился, наверное, если бы знал.

Фото под катом
Read more... )
greenbat: (Default)
Продолжение. Часть первая. Часть вторая. Часть третья. Часть четвертая. Часть пятая. Часть шестая. Часть седьмая. Часть восьмая

Маня.

Маня была чистой воды гуманитарий. Вечно читала книжки - Тургенев, Толстой - и обсуждала их потом с подружками. Как всякая трепетная дева, боялась вида крови. Поэтому, когда после окончания гимназии встал вопрос о выборе института и отец потребовал, чтобы она шла на медицинский факультет, мама была поражена. На ее робкие уговоры муж только коротко повторил: "Медицинский". Спорить с отцом в семье было не принято.

Как и в гимназии, училась Маня блестяще. Однажды мимо студентов прошел приземистый, коренастый, стриженный ежиком мужчина с надменным бычьим лицом. "Профессор Алуф, - почтительно шепнул кто-то, - Исаак Самуилович".

У Алуфа, сына мелкого торговца из Витебской губернии, была бурная биография. Не имея гимназического образования, он сдал экзамены на аттестат зрелости экстерном с высшим баллом по всем предметам, подготовившись самостоятельно, и поступил на медфак Казанского университета. Это был 1904 год. Политическая жизнь в Казани била ключом, и Алуф несколько отвлекся. Активный участник марксистских кружков, пропагандист (партийная кличка "Алехин"), он по уши погрузился в революцию 1905-го. Но после арестов, исключения из университета, высылки, а главное - заграницы охладел к политике и с такой же страстью кинулся в медицину. Первую мировую и гражданскую уже предпочел пройти как врач и ординатор госпиталя.

Через несколько дней после встречи Маня сидела в тупичке коридора на ступеньках лестницы и готовилась к экзамену. Попутно обедала - доставала из брезентовой сумки вареную картошку и жевала, не отрываясь от чтения. Увлекшись, она не заметила, как подошел Алуф. "С какого курса? Фамилия?" - спросил он холодно. Потребовал зачетку. Увидев одни пятерки, скользнул взглядом по надкушенной холодной картофелине, по запыленным опоркам на ногах: "Обратитесь на кафедру фармакологии. Им нужна ассистентка. Скажете, что я прислал".

На кафедре Маня работала, сцепив зубы. Прорывалась в науку. Старенький профессор Соколов был в восторге от ее знаний и умений, сокрушался только, что ассистенка редко улыбается, да и разговаривает нечасто.
Это не помешало ей стать доцентом и кандидатом наук без защиты диссертации, по совокупности печатных работ.
От поклонников не было отбоя, но она кратко всем отвечала, что у нее куча детей. Так оно, в общем, и было - дома ее действительно окружали дети. Но Нине поясняла: она хочет всего добиться сама, а не сидеть за спиной у мужа.

В 28-м году Алуф вернулся в Казань после двухлетней стажировки в берлинском Институте мозга. В библиотеке Дома ученых, куда он зашел за нужной литературой, книги выдавала Маня. Вскоре она объявила дома, что Алуф сделал предложение и она выходит замуж. Нина посмотрела с недоверием - Алуф был некрасивый, толстый, старше Мани почти на двадцать лет, - и спросила: "Маня, зачем?!" Та с вызовом ответила: "Зачем выходят за богатых?"
Нина пожалела сестру.

Впрочем, Алуф очень любил молодую жену. Маня расцвела - новая роскошная квартира, кухарка, горничная, наряды. Избавилась в Крыму от своего туберкулеза. И вообще, как говорила Нина, стала совсем другой.
В 35-м году уже заведовала кафедрой фармакологии. Муж умер. Ее все так же окружали поклонники. В войну в ее квартире жила эвакуированная из Москвы научная элита - академики Деборин, Кирпичев. Деборин предложил ей замужество, но она отказала. Отказывала и всем остальным.
Маня была обеспечена до конца жизни и выбрала независимость.
Вместе с профессором Разумовым создала препарат против глаукомы армин (от слов Алуф - Разумов), который используется и сейчас.
На сайте Казанского медицинского университета до сих пор есть страничка, посвященная Марии Александровне Алуф.

Фото под катом
Read more... )
greenbat: (Default)
Продолжение. Часть первая. Часть вторая. Часть третья. Часть четвертая. Часть пятая. Часть шестая. Часть седьмая.

Коля

Когда в Яранске разразилась катастрофа, 18-летний Коля заметался. Он учился тогда на первом курсе политехнического, и растерялся, не зная, что делать. Друг отца Соломин жестко посоветовал ему остаться в Казани и доучиться. "Встанешь на ноги, - сказал он, - и вытянешь яранскую мелюзгу. Иначе сгинете все". Коля не находил себе места, но послушался.

Жили они с Маней на чердаке дома у Сибирского тракта рядом с военным городком. В морозы грелись возле проходившей через чердак трубы. На учебу, вечно полуголодные, ходили пешком: Коля две с половиной версты, а Маня пять.
Стипендий, разумеется, никаких не было, он устроился на работу в университетскую столовую, колол там дрова, топил плиту, а после института стал работать инженером на электростанции. И действительно, к этому времени уже приехала, закончив школу, Нина, потом Лёля, а потом совместно нашли и привезли в Казань Шуру. Коля тянул на себе всех.

Жилье к тому времени было уже другое - но что там за жилье, комнатуха. Спал он в коридоре. К тому же брат и сестры приехали полуразутые, в тряпье, так что он все время подрабатывал, по ночам в этом же коридоре чертил на обеденном столе. Маня занималась с обеспеченными двоечниками. Нина тоже приносила какие-то копейки - бегала для богатой женщины с верхнего этажа за углем для самовара или на базар. Дома шила, штопала, перелицовывала одежду, стирала, готовила еду. Ее не приняли в институт, сказали - мала, приходи через пару лет.
Клянчила у Мани платья поносить - та тратила на себя больше, чем остальные. Коля терпеливо объяснял сестрам: она на виду у преподавателей, у профессоров, ей необходимо хорошо одеваться.

Коля был скрытный, молчаливый, очень религиозный, и мало кто знал, что у него завязался роман. Влюбился он в девушку из татарской семьи. Ее родители запретили брак - то ли потому, что русский, то ли потому что непонятного происхождения, ни отца ни матери. Да к тому же обременен оравой нищих родственников.
Он покончил с собой. Ему было двадцать девять лет.

Read more... )
greenbat: (Default)
Продолжение. Часть первая. Часть вторая. Часть третья. Часть четвертая. Часть пятая. Часть шестая.

Всей дальнейшей жизнью дети Крыловых были обязаны двум старым девам. И не только потому, что те спасли их физически. Провинциальные пожилые барышни заложили в воспитанниках нечто такое, что помогало им держаться потом в течение самых тяжелых лет.
Были они, конечно, прирожденные педагоги.

"В самое голодное время в городском приюте взбунтовались ребята: разогнали все начальство, повыбивали окна. Нашу тетю Настю вызвали в райисполком: «Вы должны идти работать в детский дом. Там бунт». Тетя Юля очень волновалась, что сестру могут избить – одного воспитателя там спустили с высокой лестницы. Тетя Настя вся как-то притихла. На другой день, видимо, все обдумав, надела свое лучшее осеннее пальто (Юлия Константиновна была против: «Они тебя заплюют, пальто изрежут») и ушла очень рано.
Read more... )
greenbat: (Default)
Продолжение. Часть первая. Часть вторая. Часть третья. Часть четвертая. Часть пятая.

1920 - 1926.

Годы, проведенные в Советске, описываются с убийственной простотой.

"Очень трудным был 20-й год, когда мы уже воспитывались у Глушковых. Продав на вокзале все, что могла, тетя Настя прошла ускоренные курсы бухгалтеров и стала работать в артели кружевниц. Но следующий год оказался еще труднее: неурожай, голод совсем взял за горло. Мешали лебеду с картошкой, пекли «хлеб» с лебедой. Так жили все. Потом стало полегче.

Маня и Коля вестей о себе не подавали. Жилось и работалось им трудно, и нам они помочь не могли. Потом сестра и брат рассказали: у них была горсточка проса, который удалось аккуратно посадить в землю, и проса уродилось очень много. Его толкли и варили кашу, благодаря чему не умерли от голода. Но, выучившись, они никогда больше не ели пшенную кашу, так она им опротивела.

За воспитание детей государство в 21-м году выдавало сестрам полтора пуда муки и сколько-то денег. Это продолжалось всего несколько месяцев, потом им перестали помогать. Сами они были людьми необеспеченными, из-за нас на базаре продавали свои вещи. Чтобы как-то нас прокормить, часть своего белья, полотенец, простыней сестры обменяли у сотрудников лесотехникума на картошку, но она оказалась подмороженной и наполовину гнилой. Из нее лепили и пекли хлеб. Так хотелось молока… Сестренка Леля все плакала, просила хоть что-нибудь поесть, а я утешала ее, говорила: придет время, будем жить богато и есть все. Мне самой еда грезилась и во сне.
Кое-кто из крестьян, прежних учеников Глушковых в церковно-приходской школе, все же старался их поддержать. И нам перепадали то горох, то крупа, то овсянка.

Было не только голодно, нам не хватало самой необходимой одежды. Все мы, воспитанники, ежедневно исхаживали пешком десятки километров, причем босиком, без обувки. Став постарше, я донашивала все вещи умершего Миши. Штиблеты его были мне велики, ноги росли несоразмерно, но осенью не проходишь босиком, поневоле наденешь…

У Глушковых мы сами себя обслуживали. Вскапывали огород, пололи, поливали его, таская воду с реки, а для питья – с ключа. Летом за водой ходили бесконечно: и для стирки, и для бани, и для уборки. Пилили дрова на дворе, а иногда и сучья в лесу, таскали оттуда хворост и шишки для самовара. Постоянно собирали ягоды и грибы. Ягоды сушили, грибы солили и сушили. Ловили бреднем, сделанным из мешка, мелкую рыбешку, варили уху. Осенью, как правило, перекапывали у реки чужие огороды, после того как их хозяева почти все очищали.
А еще мы беспрестанно полоскали белье: летом на ключе, зимой – на реке в проруби; колотили его вальками, потом везли на салазках. Пальчики пухли и трескались. Ясно, что был суставной ревматизм. К тому же мы жили на первом этаже в полуподвале, подоконники вровень с землей, и в холода вода в доме замерзала.

Мы с сестренкой были очень худые: руки и ноги как палочки. Так и остались у нас худые руки на всю жизнь. Только в 1950 году я стала весить больше сорока восьми килограммов – это при моем большом росте".

Заканчивает это описание Нина фразой, от которой хочется засмеяться, а потом заплакать: "Все время труд и труд, но – разнообразный".

Фото под катом.Read more... )
greenbat: (Default)
В комментах задается резонный вопрос - почему Глушковы поначалу взяли только двоих. Я не зря писала в главе про Сережу: "...полюбили его все сразу". Все - это сестры Глушковы, Анастасия и Юлия, пожилые учительницы церковно-приходской школы, и их дети - приемные дети. Одиннадцать человек. С Сережей и Лёлей стало тринадцать. С Ниной - четырнадцать.
Взяли они ее в 21-м году. В январе 22-го уездная комиссия помощи голодающим телеграфировала в губернию: "Началось массовое паломничество голодающего населения Яранского уезда за глиной в Уржумский уезд. В результате потребления глины в пищу явилось повальное заболевание в Сердежской и Тожсолинской волостях и случаи смерти. Запрещение глиноедения провести невозможно".
У сестер Глушковых, двух учительниц, пережили голод все воспитанники.

Анастасия Глушкова

greenbat: (Default)
Продолжение. Часть первая. Часть вторая. Часть третья. Часть четвертая.

Маня вернулась из больницы не в себе.
Выжила она благодаря больничному фельдшеру. Была красива, как мать, и он приметил ее, еще когда она ухаживала за отцом. Он нашел ее среди бредивших больных, перенес на кровать - редкий предмет в тех условиях, и сделал все, чтобы Маня поправилась. Она выздоровела, но врачи сомневались, что психика когда-нибудь восстановится.
Дома она по большей части сидела, безучастно смотря перед собой, - истощенная, остриженная налысо. Она как будто не замечала, что детей куда-то увезли, что в доме нет хлеба. Как-то раз стала звать брата Мишу пить чай, а он уже месяц как умер, да и чая не было.
Однажды неподалеку, за узенькой речкой, вспыхнул пожар. Заполыхали деревни Монастырка и Большое Поле. Причиной была дочь купцов Кузнецовых; она любила студента, за которого ее не выдавали родители, и в отместку им подожгла собственный дом. Пожар был страшный. От горящих деревень летели искры, головешки, кто-то искал виновницу, чтобы бросить ее в огонь, метались люди, спасая скарб. Нина кинулась к старшей сестре: "Что вытаскивать?!" Маня рассеянно протянула мамину машинку для отсасывания молока из груди: "Вот это – самое главное"... Во время пожара выгорело тридцать четыре дома.
Весной Маню забрали к себе знакомые крестьяне к деревню Груздовник, и она постепенно пришла в себя.
Осенью собралась и вернулась в Казань, на второй курс университета.

Друзья родителей Соломины оплатили квартиру за все месяцы, с февраля до осени, продали остатки вещей, и стали пытаться найти Нине приемных родителей. Но "в дети" ее не брали - она была большая - девять лет, помнила отца и мать, и ее никто не хотел. Тогда-то она и попала в детскую колонию. Через какое-то время учительница сказала ей: "Иди к Глушковым, просись! Может, они возьмут и тебя. Тут ты погибнешь. Мы выхлопочем тебе муки и немного денег".

Она ходила к Глушковым три раза. Идти нужно было по тракту девять верст - около десяти километров, сквозь старый темный лес с огромными екатерининскими березами. Туда десять и обратно десять. У Глушковых плакала, просила. И наконец они ее взяли.

Нина
greenbat: (Default)
Продолжение. Часть первая. Часть вторая.

Вернувшаяся из Казани девятнадцатилетняя Маня не успела на похороны матери. Оглядевшись в доме, она поняла, что учеба закончилась - со всех сторон на нее смотрели маленькие братья и сестры. Помощи почти не было - люди боялись заходить к Крыловым, чтобы не подцепить заразу. Но иногда отваживались подкинуть еды - совали узелок в дверь и скорей бежали прочь. Когда заболел отец, медичка Маня выпросилась ухаживать за ним в больнице. Сыпняк свирепствовал в городе, как и по всей стране, - больные в бараке лежали вповалку. Везде ползали вши. Священника положили на кровати у окна - порой он выходил из беспамятства и видел стоящих снаружи жителей Яранска, приходивших за благословением. Это был холодный март. Нина с Мишей, с трудом пробившись сквозь толпу под окном, вглядывались в запотевшее стекло, которое изнутри Маня пыталась протереть полотенцем. В последний раз они видели отца живым.

Следом в больницу увезли Мишу и Маню. Дома заболел скарлатиной двухлетний Сережа, и сразу же - сыпняком. Чудом в дом заглянула посторонняя девушка, приехавшая из Кукарки на курсы кружевниц. Ее звали Саня. Саня Крутовских. Она укутала Сережу в одеялко и отнесла в больницу. "Умрет ваш ребенок, если оставите здесь одного", - мимоходом бросили измученные врачи. Саня не уехала в Кукарку. Она осталась с чужим ребенком в сыпнотифозном бараке и вместе с врачами выходила мальчика.

Вернувшись с ним в дом Крыловых, свалилась с жаром сама. Но отвезти ее в больницу было уже некому. В горячке Саня изорвала на себе всю одежду, бредила, кричала, чтобы звонили колокола. Нина и Леля очень ее боялись. В это время через Яранск на телеге возвращался в свою деревню какой-то крестьянин. Он увидел в окне второго этажа плачущих детей и зашел в дом. Завернул голую Саню в свой тулуп, взвалил на плечо и увез в больницу, оставив девочкам каравай хлеба. Потом вернулся с распиской, в какой барак приняли больную и на какую кровать положили. Когда Нина на следующий день отправилась в больницу, никаких кроватей не обнаружилось. Перешагивая через больных, она нашла Саню. Но та ее не узнавала. Как и Маня с Мишей.

Мишу привезли домой, но он все равно умер. Восьмилетняя Нина и шестилетняя Лёля остались за старших с двумя младшими братишками. В опустевшем доме было страшно. Однажды Лёля сказала: "Сходи вниз, к дяде Пете. Пусть идет к нам ночевать". Дядя Петя спал под одеялом и на призывы Нины никак не отвечал. Она отвернула одеяло и наткнулась взглядом на мертвое оскаленное лицо.
Лёля тоненько звала в окно прохожих: «Дяденька, идите к нам». Иногда приходили переболевшие. Кто-то поил девочек молоком с жидким дегтем. Девочки не понимали, зачем. Они хотели молока без дегтя.
Нина щурилась на кружку - после тифа у нее развилось осложнение: сильнейшая близорукость. К счастью, через месяц она исчезла.
Наконец кто-то написал старой знакомой родителей - Анастасии Константиновне Глушковой - в Советск.
Она приехала. Малыш Сережа, еще весь в отеках, больной после тифа и скарлатины, протянул к ней ручки: "Мама!" Следом за юбку ухватилась Лёля, зарылась в складки, прижалась. Она увезла с собой обоих.

Оставшийся годовалый Шура плакал день и ночь - сестры пытались его искупать, но вместо этого ошпарили в горячей воде до волдырей. Криков не выдержала проходившая мимо дома незнакомая женщина. «Дай-кося я с ним повожусь, – сказала она, – уж больно он ревет у тебя». Забрала его и не вернулась. Через шесть лет выяснилось, что она увезла его в деревню Костерята. Нашли Шуру в семье того самого мужика, который завернул в тулуп Саню Крутовских и не побоялся отвезти в сыпнотифозную больницу.

Нина осталась одна.


Нина и Лёля. 1915-й.
greenbat: (Default)
Революция дебютировала в городке своеобразно. Взбунтовались няни и санитарки местной больницы. Нынче у нас равноправие! - шумели они. - Пусть доктора сами грязь выгребают!
Главный врач Жердецкий собрал на утреннем обходе докторов и, возглавляя их, отправился мыть и кормить пациентов, выносить судна, убирать в палатах и операционных. Когда все было сделано, спокойно велел санитаркам: "А теперь вы идите и лечите. Делайте операции и перевязки".
Младший медперсонал смущенно побурчал и помирился со старшим.

В 1918-м начались аресты. Пришли и к Крыловым. После обыска ночью увели отца, а семье приказали перебираться в другое жилье - три комнатушки двухэтажного дома на берегу Ярани. Ночью же спешно перебрались туда. Анна Константиновна дрожащими руками собрала в узелок лекарства и еду, детям велела идти на занятия, а сама побежала к тюрьме. Пришлось взять с собой Нину - та ревела и цеплялась за мать. Пришли к восьми утра, но пробраться ко входу было невозможно - вокруг здания стояло множество людей. Они требовали выпустить отца Александра. Толпа все увеличивалась. Мать отвела Нину домой, но к пяти часам она вернулась уже вместе с братьями. Еще через час отца выпустили - по распоряжению из Вятки. Он вышел, благословил людей и отправился служить всенощную. Жена не могла к нему подойти - заслоняли прихожане. Она стояла позади всех и не переставая всхлипывала.
Обыск не дал никаких результатов - у священника не нашли ничего, кроме кучи детей.

В этом же году старшая, Маня, закончила гимназию. Еще через год - Коля. Отец потребовал, чтобы они ехали в Казань учиться. Собрали черных сухарей, льняного масла, гороха, посадили на телегу - и отправили. Ехали брат с сестрой долго, 280 верст. Оба поступили - Маня на медицинский факультет университета, а Коля – в политехнический институт.

Вскоре Нину со скарлатиной положили в больницу. Под окно каждый день, все шесть недель, приходил брат Миша, строил рожицы, крутил фиги - смешил. Однажды утром, перед самой выпиской сосед по бараку, деревенский мальчик закричал: «Нина, у тебя по руке ползет вошь, давай ее на тумбочку и убьем!» Вошь прихлопнули кружкой. Нина выписалась и ушла домой, унося на руке след от укуса.

Через две недели она заболела. Фельдшер бодро сказал: "Да вы протрите во рту тряпочкой, смоченной в молоке, и все пройдет". Он ошибся. Нина заболела сыпным тифом. Вскоре свалилась с тифом и мама. Миша занимался малышами, пока мать металась в горячке. Отец почти не бывал дома - народ вокруг мер направо и налево, нужно было отпевать. Мор распространялся стремительно - рядом с больницей власти освободили целый квартал под сыпнотифозный госпиталь.
Наконец маму увезли в больничный барак. Когда из поездки в какую-то отдаленную деревню вернулся отец и кинулся в больницу, его встретила санитарка со словами: "На улице уже целая поленница покойников. Вашу жену положили в белых чулках». Так ее и вытаскивали из занесенной снегом поленницы - за ноги, опознав по чулкам.
Один глаз у Анны Константиновны был приоткрыт - примерзло веко. "Покойника следующего высматривает", - шушукались бабы.
Дома шестнадцатилетний Миша рыдал так, что к нему боялись притронуться. По углам жались двухлетний Сережа, шестилетняя Лёля (моя будущая бабушка) и восьмилетняя Нина. В кроватке спал девятимесячный Шура.
Послали телеграммы в Казань. Коле не на что было выехать. Маня ответила: "Ищу лошадей. Маня".
greenbat: (Default)
Приятно начать со слов: "Моя прабабушка была красавица". Ну что я могу поделать, если это действительно так. Большеглазая, с пышными пепельными волосами, изящным овалом лица - и, разумеется, бесприданница. Более того - сирота. Вытянул ее старший брат-священник, Алексей Серафимов, сам еле сводивший концы с концами. Он добился, чтобы Анечка закончила епархиальное училище в Ярославле и получила место учительницы. Красота и образованность - это было уже кое-что. Она довольно быстро вышла замуж. Муж был старше на пятнадцать лет, страдал астмой и бедностью - он тоже учительствовал. Тем не менее брак, как выяснилось позже, сложился счастливо.

На фотографии ей двадцать лет. 1900-й год.



Через год родилась старшая дочь - Мария. А потом появились Коля и Миша. Учительская семья - денег, конечно, не хватало катастрофически. Уже не Анечка - Анна Константиновна уговорила мужа принять сан. В Костроме он был секретарем епископа Виссариона, прошел школу Ипатьевского монастыря - видимо, это как-то помогло. Кроме того, как говорила потом с гордостью бабка, "Александр Иванович обладал красивым баритональным тенором, а для церковной службы это очень важно".

Они перебрались под Вятку, в слободу Кукарку, позже Советск, а потом - совсем в крошечный провинциальный Яранск. Им выделили одноэтажный деревянный домик, семейство прижилось и увеличилось. Все их восемь детей потом вспоминали эту пору как счастливую, но отец, похоже, жил не слишком-то безмятежно, поскольку однажды сорвался. Он лег отдохнуть, а на улице скандалила четырехлетняя Нинка - братья не пускали ее кататься с горки. Отец выскочил за дверь, втащил ее в дом и порол ремнем так, что жена с криком "Убьешь ребенка!" отнимала дочь.
Вообще семьей он правил железной рукой. Работали все. Крыловы обзавелись коровой, овцами и курами, и все дети кормили животных, носили воду, пилили и кололи дрова, убирали снег, мели двор, собирали навоз. Мать вечно занималась малышами. Дома было строго, учеба – в первую очередь. В конце школьного семестра отец требовал табель, внимательно просматривал и сам расписывался.

Тем не менее во дворе домика по его указанию установили "гигантские шаги" и турник. Каждый день дети бегали на речку купаться, бродили по лесу. Зимой устраивались елки. Нам и не представить, что значила тогда елка. Не подарки было главным, не холодец и оливье - все упоенно готовились. Из золотой бумаги клеили цепочки, красили бронзовой краской орехи, сгрудившись вокруг елки и споря, развешивали все это богатство на ветках. По вечерам разыгрывали шарады. Малышей заставляли читать рассказы из приложений к "Ниве". Однажды маленькая Ниночка стала читать "Дети подземелья" и разрыдалась. Брат Коля утешал: «Зачем плачешь? Папа и мама тебя так любят, а это ведь сказка… У нас все хорошо...»

Это был семнадцатый год.
greenbat: (Default)
Одно из самых сильных впечатлений, когда все это читаешь, - от того, как они рвались к образованию. Любыми путями. Все выжившие дети из этой большой семьи. Все те, с кем она росла в приюте, дружила, общалась. Через голод, аресты родителей, через тиф, через войну. Прямо действительно какая-то новая общность. А ведь происхождение было зачастую самое простое. В предыдущем отрывке упоминалась, например, Люба. Та, что подарила шапочку.

Я очень любила воспитанницу Глушковых Любу Санину, она была для меня как родная сестра. Люба оказалась очень близкой мне по духу. Родилась она в деревне Леденцы в пяти верстах от Советска. В семье росло еще три брата. Когда отцу было двадцать шесть лет, его живого смололо на мельнице. Мать Любы пошла сторожихой в школу, где работала Глушкова, и вечером там на кухне всегда крутились на полатях четыре ребячьих головы. Когда девочка пошла в школу, мать совсем отдала ее Глушковым. Люба училась отлично, окончила гимназию с золотой медалью. Глушковым далось это не просто: «кухаркину дочь» в гимназию взяли далеко не сразу.

Люба стала учительствовать в Советске, где мы и встретились у Глушковых. Шел 1921 год. Вместе голодали. Брат ее Иван погиб при взятии Зимнего дворца, брат Вася уехал искать счастья в Ленинград, где работал и учился в ветеринарном институте. В этом же институте с помощью Любы потом выучился брат Минька, ставший главным ветврачом в оленеводческом совхозе, а потом руководивший оленеводством Севера.

Когда Глушкова отправила Любу в Ленинград учиться на физико-математическом факультете университета, она дала ей письмо рабочему патронного завода, своему бывшему ученику. Там Люба сортировала патроны в подвале и училась в университете. К концу учебы она вышла замуж за Дмитрия Поликарпова. Муж ее окончил горный институт и был металлургом. Позднее, при С.М. Кирове, он стал главным инженером на Ижорском заводе в Колпине, а потом его перевели в Москву, сначала в Министерство тяжелых танков, а впоследствии в Министерство судостроения СССР. До семидесяти пяти лет Дмитрий Михайлович работал главным специалистом-металлургом. Он – трижды лауреат Государственных премий; броня на танках Т-34 – Поликарпова, броня на военных кораблях – тоже.

greenbat: (Default)
Сами хотели, Жоржи Дандены. Последний отрывок на сегодня. 1944 год.

Коллективы нашего министерства были отмечены за перевыполнение плана, а я получила подарок Рузвельта – часы, на которых выгравировано по-английски и по-русски: «Геройскому народу СССР». Храню их. Такие подарки получили также союзный нарком и директор московского мясокомбината. Вручил их нам посол США Аверелл Гарриман.

Нарком Федерации Воробьев тоже решил отметить передовиков и при распределении американских подарков выделил мне старое пальто. На складе я уплатила за хранение шестнадцать рублей, и кладовщик указал на груду поношенных вещей: «Выбирай!» Я растерялась. «Ты, – говорит, – не моргай, свою хламиду тут оставь, это не потеря, а присмотри что поновее». И сам стал рыться. Извлек из груды заморских даров каракулевое пальто, местами спереди выношенное, зато с новой шелковой подкладкой. Я расписалась и привезла пальто к Любе Саниной, у которой жила в Москве. Свою «хламиду» тоже не оставила: мне она казалась вполне добротной теплой вещью.

Люба очень обрадовалась и свела меня со знакомой портнихой, которая быстро все переделала, заменила вытертый каракуль кусками с тыльных частей рукавов, и получилось очень красивое пальто, совсем как новое. Вид у него был дорогой, фасон модный. На вокзал меня провожал замнаркома федерации, посылавший кому-то со мной сухари. Увидев сироту казанскую в этом пальто и в подаренной Любой шапочке, он не удержался: «Вы настоящая Анна Каренина». Я подыграла: «Но вы – не Вронский». На моей руке красовались часики…

Когда я появилась дома, Гера даже в лице изменился: «Откуда пальто?» Я ему – приказ и квитанцию об оплате хранения. А он на своем: «Не может быть!» Утром Гера потребовал избавиться от пальто. Заявил, что никуда со мной в нем не пойдет – вся Россия умощена костями людей, и такая роскошь недопустима. Часы он разрешил оставить на память детям. А пальто я отнесла в комиссионку, где за него дали девять тысяч рублей – цены тогда были бешеные.

greenbat: (Default)
Мороз по коже подирает от ее историй. От их обыденности главным образом.

Еще в 1939 году меня вызвал к себе профессор медицинского института Михаил Петрович Андреев и попросил взять на завод пятнадцатилетнюю Лиду Лушникову. Пришла девочка – маленькая, худенькая, с тенями под глазами. Молчит. Спрашиваю, в каком классе учишься? – На рабфаке. Ну что ж, говорю, у меня работают два мальчика в полуподвале, будешь с ними делать из стеклянных трубок пробирки. Она выслушала, не проронив ни слова.

Привела ее к мальчишкам и строго наказала: научить делать пробирки, не обижать, в чехарду через нее не прыгать! Сверстники Лушниковой – школьники, приходившие на завод после занятий, усомнились в способностях девчонки трудиться с ними наравне, но ответили покровительственно: «Ладно…» Через неделю Лида все освоила и стала перевыполнять норму. Только по-прежнему молчала как немая. А мне неудобно было выяснить у профессора, почему он ее ко мне устроил. Но когда я узнала, ахнула! Отец Лиды, бывший секретарь обкома, арестован и теперь неизвестно где, мать – в дальних лагерях на десять лет без права переписки. Братишка – в детском доме на Украине. Мне за прием на работу ребенка «врагов народа» не сносить головы. Завод режимный, на нем ежедневно бывает «прикрепленный человек».

С началом войны требования к нашей продукции все росли и росли. А я решила пересадить повзрослевшую Лиду в цех, где запаивали стерильные ампулы. И вскоре поняла: наш старший контролер узнал об этом – от мальчишек, которые очень жалели, что она ушла от них. А ведь одно дело выдувать пробирки, другое – заключительный процесс. Вход в тот цех был очень строгим, перед этим проходили не только душ.

Дома я говорила мужу, что надо мной нависла беда. Контролер ходит по пятам, скоро потребует объяснений. Гера советовал: «Подумай, прежде чем что-то сказать, и отвечай по обстоятельствам. Главное, дай понять: план военный давит, а она нормы перевыполняет!»

Однажды утром старший контролер входит ко мне в кабинет без «здравствуйте», какой-то расхлябанной походкой, и вызывающе спрашивает: «Кем вам приходится девочка, которую вы пересадили на такой ответственный процесс?» Взгляд колючий, недобрый. Я деланно рассмеялась: «Бабушкой». Он стукнул по столу кулаком: «Если бы вы не были любовницей Микояна, я бы вас в порошок стер!» Я опять так же засмеялась: «Не сотрете! Я никого не боюсь!»

Непрошенный визитер понял по-своему и пулей вылетел из кабинета. Я осталась одна. Сидела и плакала. Подумалось: эта моя придуманная роль защитит меня на время. А Микояна я видела только в президиуме…

greenbat: (Default)
Мне страшно повезло - сохранились подробнейшие воспоминания сестры моей бабки, той самой, которая ботаник. Буквально с самого их сиротского детства. Машина времени. Мало того что читать это вообще невероятно интересно, у нее еще и слог какой-то особенный - искренний очень и наивный. Зависла сейчас над таким отрывком:

"...Я помнила своих родителей, поэтому меня никто не брал. Наконец меня отправили в детскую колонию, как ее называли в народе, которая находилась в девяти километрах от Советска и в ста – от Яранска. Туда собирали из разных районов страны детей, которые остались без родителей. Когда меня посадили на телегу, пришли школьники. Девчонки плакали, а мальчишки дали мне в узелке пряников: «Это от нас». А Вова Морозов сказал: «Не реви, ты не пропадешь! Будешь большая – выучишься на фельдшера!» У него мама была фельдшером.

Перед отправкой я одна пошла на кладбище. Плакала и все просила папу за меня заступиться…

«Колония» была временной. Нас никто не охранял, кормили плохо. Но за нами следили учителя школы из села Ильинского. Великое им спасибо за спасение детей со всех концов страны. Это прямо-таки святые люди! Из детей благодаря заботам учителей вышло много хороших людей. Но были и воры. Одного потом судили и дали ему двадцать лет. Он даже убивал людей. А мальчик был толковый, инициативный. Если бы его вовремя обласкали, направили, из него бы получился хороший человек…"


Кстати, Вова Морозов оказался отчасти прав. Она выросла и выучилась на профессора Казанского университета ветеринарной медицины.

Profile

greenbat: (Default)
greenbat

May 2013

S M T W T F S
   1234
567891011
12 131415161718
19202122232425
262728293031 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 06:40 pm
Powered by Dreamwidth Studios